КАК УХОДИЛИ ИЗВЕСТНЫЕ ЛЮДИ
Василий Макарович Шукшин с мая, участвуя в съёмках фильма Сергея Фёдоровича Бондарчука «Они сражались за Родину», жил вместе с киногруппой в Волгоградской область, в станице Клетской, и собирался вернуться домой в Москву 4 октября.
Юрий Владимирович Никулин вспоминал:
«Удивительное совпадение. За день до смерти Василий Макарович сидел в гримёрной ожидая, когда мастер-гримёр начнёт работать.. Он взял булавку, опустил её в баночку с красным гримом и стал рисовать что-то, чертить на обратной стороне пачки сигарет “Шипка”. Сидевший рядом Бурков спросил: “Что ты рисуешь?” – “Да вот видишь, горы, небо, дождь, ну, в общем, похороны... Картина “смерть в тумане”.
Бурков обругал его, вырвал пачку и спрятал в карман. Так до сих пор он и хранит у себя эту пачку сигарет с рисунком Василия Макаровича».
Георгий Иванович Бурков вспоминал, что вечером 1 октября 1974 года они посмотрели хоккейный матч СССР – Канада, а потом разошлись по каютам на теплоходе «Дунай», договорившись, что утром Бурков разбудит Шукшина.
Георгию не спалось, в четыре утра в коридоре он столкнулся с Шукшиным, который сказал: «Валидол не помогает, нет ли чего покрепче?» Фельдшер, как назло, отпросилась на свадьбу. Бурков нашёл капли Зеленина, дал их другу и отправился спать.
Утром Шукшина долго ждали, чтобы доснять небольшие заключительные сцены. Около 11 часов к нему зашли. Шукшин лежал на спине и не шевелился.
Василий Макарович Шукшин скончался 2 октября. За несколько месяцев до смерти ему исполнилось 45 – его жизнь оборвалась как бы на полуслове.
Г. Бурков рассказывал:
«Я постучался к Шукшину. Дверь была не заперта. Но я не вошёл, а от двери увидел… рука, мне показалось, как-то… Я чего-то испугался. Окликнул его. Ему же на съёмку было пора вставать. Он не отозвался. Ну, думаю, пусть поспит. Опять всю ночь писал.
Я пошёл по коридору и столкнулся с Губенко.
“Николай, – попросил я, – загляни к Васе, ему скоро на съёмку, а он чего-то не встаёт…” Он к нему вошёл. Стал трясти за плечо, рука как неживая… потрогал пульс, а его нет. Шукшин умер во сне».
Жена Лидия находилась в Варне на кинофестивале. Но организаторы побоялись сообщать ей о смерти мужа, придумав другую причину для ее немедленного вылета в Москву: Шукшина положили в больницу. Лидия Федосеева уже привыкла, что муж часто лежит в больницах уже привыкла. В Москве друзья сообщили ей о произошедшем. На фоне переживаний у неё случился выкидыш, долгожданный мальчик так и не родился.
Его смерть до сих пор порождает споры. Друзья и близкие считают, что его убили, но большинство (в их числе исследователи творчества) согласны с официальной версией: инфаркт миокарда из-за острой сердечной недостаточности.
Перед съёмками Шукшина обследовали в кремлёвской больнице, и никаких проблем с сердцем не нашли. Поэтому друзья и близкие и не поверили в заключение врачей.
Оператор близкий друг Анатолий Заболоцкий, долгие годы проработавший с Шукшиным, вспоминал:
«Перед самым началом съёмок “Они сражались за Родину” Макарыч лежал в больнице в Кунцеве по поводу язвы желудка. Лечащие врачи опекали его. Демонстрируя кардиограммы Макарыча, говорили (при мне это было): “Сердце у тебя – слава Богу, кофе пока пей, а курить лучше бросай”. Кофе он пил действительно много и курил одну сигарету за другой. Все годы, сколько я знал Макарыча, он страдал язвой желудка. Доведёт себя до сильной худобы, лицо землистое, и валится на месяц в больницу. В заключении о смерти – сердечная недостаточность, а язвы желудка нет. Вот это насторожило и тогда, и сейчас туманно».
Но, к примеру, известный шукшиновед Виктор Горн посчитал версию сердечной недостаточности вполне состоятельной: были несколько месяцев изнурительных съёмок, работа с документами по ночам (с большим количеством кофе), практически без сна.
Писатель Алексей Варламов, автор биографии Шукшина в популярной серии «ЖЗЛ», говорил корреспонденту «Комсомольской правды»:
«Версия об убийстве хороша для детективного романа. Но если смотреть с медицинской точки зрения, – все версии об убийстве не находят документального подтверждения. Просто люди любят сказки, и страшные сказки – даже больше, чем добрые. Гораздо интереснее думать, что кого-то коварно убили, чем предполагать суицид, как в случае с Есениным или Маяковским, или ненасильственную смерть от сердечного приступа, как в случае с Шукшиным».
Официальная версия смерти не прижилась и, пошли слухи: что Шукшин умер от алкоголизма. Лидия Федосеева утверждала, что он не пил с тех пор как родились дочки, с конца 1960-х годов.
Анатолий Заболоцкий подтверждал это:
«Часто слышу: Шукшин загубил себя сам – перегружался работой и пил. Так вот клятвенно свидетельствую: с 1969 года ни разу ни с кем он не выпил. Даже на своих днях рождения не тронул спиртного, а нам разливал без паузы. Однажды я спросил его: “Как это тебе удаётся? Был в Чехословакии и пива там не попробовал!” Он прохаживался по номеру гостиницы: “Был я у одного старичка доктора, который лечил Есенина, и из той беседы вынес: только сам я, без лекарств, кузнец своего тела. Надо обуздывать себя. И стал я строжить своё тело и язык, и вот уже семь лет держусь в форме. Все искушения гашу работой”. И как же он работал! – рассвет его не сваливал в кровать: кофе и сигареты, и – вперёд!
Не единожды слышал от него: “Буду жить 75 лет”. Шутил: “В 73 года, под занавес жизни, буду и водку пить, и самогонку, но не шампанское. И почему Чехов перед смертью попросил шампанского?”»
Были версии и о насильственной смерти. Впервые (доказательств этому, конечно, не было) об умышленном убийстве сказал на похоронах Георгий Бурков, о том, что тут замешан КГБ. Шукшин в своих произведениях показывал истинное положение людей, и они его любили. Ещё – Василий Макарович собирался снимать фильм о Степане Разине (рабочее название – «Я пришёл дать вам волю»), считая его главной вехой в своей жизни. И это произведение могло спровоцировать социальный «взрыв». Анатолий Заболоцкий в интервью «Комсомольской правде» вспоминал, что Бурков всегда нервничал, когда его просили рассказать о последних часах жизни Шукшина. И каждый раз по-разному излагал ход событий. Например, говорил про запах корицы в каюте, то о том, что ночью там стояла чашка кофе, а утром – исчезла.
Алексей Ванин утверждал:
«Есть, есть тайна в смерти Шукшина. Многое мог бы поведать Жора Бурков. Но он унёс тайну в могилу. Раз двадцать мы приглашали Жору, чтобы откровенно поговорить о последних днях Шукшина. Он всегда соглашался, но ни разу не пришёл».
Александр Панкратов-Чёрный через много лет сказал:
«Василий Шукшин умер не своей смертью! Несколько лет назад я сказал об этом вслух. После этого на меня было совершено покушение… Нонна Мордюкова говорила, что Василий на съёмках “Они сражались за Родину” чувствовал себя нормально, не было у него никакой сердечной болезни. Да и тело Шукшина не вскрывали! Его прислали из Волгограда в цинковом гробу... С Шукшиным хотели погубить русский дух».
Лидия Федосеева, отмечала:
«Я уверена: в ту ночь произошло убийство. Чего Вася и боялся последнее время. Он показывал мне список своих родственников, которые умерли насильственной смертью: отец, семь дядьёв и два двоюродных брата. Боялся, что разделит их участь. Предчувствие было. “Господи, дай скорее вернуться со съёмок! Дай Бог, чтоб ничего не случилось!” Случилось. Когда на разных уровнях заявляют, что не выдержало больное сердце Шукшина, мне становится горько. Вася никогда не жаловался на сердце. Мама моя в тот год сказала: “Вася, ты такой красивый!” – “Это полынь! – ответил он. – Я такой же крепкий, такой здоровый, что полынь степная”. Он чувствовал себя прекрасно, несмотря на безумные съёмки, ужасную войну, которую снимал Бондарчук.
Как раз перед съёмками Бондарчук устроил его на обследование в самую лучшую цековскую больницу. Врачи не нашли никаких проблем с сердцем. У меня до сих пор хранятся кардиограммы.
Что странно: ни Сергей Бондарчук, ни Георгий Бурков, Николай Губенко, Юрий Никулин, Вячеслав Тихонов – ни один человек так и не встретился со мной позже, не поговорил откровенно о той ночи. Я так надеялась узнать именно от них, что же случилось на самом деле. Жора Бурков приезжал ко мне, но всегда с женой, дочкой или зятем. С Бондарчуком ездили несколько раз на фестивали, возили картину “Они сражались за Родину”. Он тоже избегал встреч один на один. Чего боялись?»
В двух неоконченных сценах с Нонной Мордюковой вместо Шукшина снялся Юрий Соловьёв, а озвучил его Игорь Ефимов. В кинотеатрах СССР картину посмотрело более 40 миллионов зрителей.
Вскрытие производили в областной больнице Волгограда, в судмедэкспертизе, в присутствии студентов.
Из Волгограда цинковый гроб, упакованный в деревянный ящик с ручками, на военном самолёте должны были доставить в Москву. Но сотни волгоградцев шли мимо самолёта в течение нескольких часов. Прах сопровождали Сергей Бондарчук, Георгий Бурков, Николай Губенко, Вячеслав Тихонов, оператор Вадим Юсов и участники съёмок. Тело Шукшина привезли в морг Института Склифосовского, но делать повторное вскрытие не стали.
И началась долгая история с обустройством похорон.
Мама, Мария Сергеевна, хотела похоронить сына на родине, в Сростках. Но её уговорили оставить его в Москве. Первоначально хотели упокоить Шукшина на Введенском кладбище, и даже приготовили могилу (в феврале 1975 года в ней похоронили знаменитого боксёра В. Попенченко).
В день похорон Бондарчук сам поехал в Моссовет, где стал требовать, чтобы Шукшина похоронили на Новодевичьем кладбище. Получилось, что Брежнев в это время был в ГДР, и Председатель Совета Министров СССР А. Косыгин, взяв ответственность на себя, решил вопрос положительно. Когда гроб выносили из Дома кино, – ещё никто не знал, где хоронить.
Власти категорически запретили снимать похороны Шукшина: указание получили все московские киностудии. Но оператор Валерий Головченко нарушил этот приказ и снял то, как множество людей провожали Шукшина.
В тот день таксисты Москвы решили колонной проехать мимо Дома кино, просигналить. Однако сделать это им не позволил КГБ, предупреждённый Союзом кинематографистов.
А. Заболоцкий вспоминал:
«К концу панихиды Мария Сергеевна просит меня вытащить из гроба калину, от неё сырости много – её действительно много нанесли, – и я, убирая маленькие веточки, под белым покрывалом нащупал много крестиков, иконок и узелков…
Много прошло возле гроба россиян, и они положили заветное Шукшину в гроб. Его хоронили как христианина. Во время последнего прощания родных Лидия Федосеева отдала мне скомканную прядь его волос, ничего не сказала. Я опустил в гроб и эти волосы (а может, по ним-то можно было определить, от какой же «интоксикации» наступила смерть).
Ведь говорил же врач в Волгограде: смерть от интоксикации кофейной или табачной).
Ещё помню чётко: когда несли гроб уже после прощального митинга на кладбище к месту захоронения, сбоку, через нагромождения могил, пробирался рысцой испуганный директор студии имени Горького Григорий Бритиков. Он походил на возбуждённого школьника, совершившего шалость. И мне вдруг вспомнились слова Макарыча на кухне: “Ну мне конец, я расшифровался Григорию. Я ему о геноциде против России все свои думы выговорил”».
Выдержка из публикации журналиста Феликса Медведева в газете «Версия», вышедшей 31 августа 2004 года:
«Шукшина также рассказала об одном мистическом разговоре с мужем, когда они, гуляя по Новодевичьему кладбищу, искали могилу Есенина, которого очень любил Шукшин. Они не знали тогда, что есенинская могила находится на Ваганьковском.
“Выходим с кладбища, – рассказывает Шукшина, – Вася молчит. И вдруг заговорил глухо, смиренно: ‘Случится что со мной, не похоронят меня здесь’. А я без всякой побочной мысли брякнула: ‘Нет, Вася, я похороню’.
А он: ‘Ну, смотри’. Как у меня вырвались такие страшные пророческие слова, не знаю. Видно, Господу нужно было вложить их в мои уста. А могила его находится по аллее с писателями-классиками».
Анатолий Заболоцкий рассказывал:
«В сентябре 1974 года мы ехали мимо Новодевичьего монастыря к “Мосфильму”. Весело было на душе – “Разин” запущен в работу, везём добрые вести из Госкино… Шукшин рассуждает: “Премии и ордена нынче не имеют значения, а вот Новодевичье кладбище, если снимем ‘Разина’, пожалуй, завоюем”, – и потёр ладони».
Первоначально памятник на могиле представлял собой двухметровую бронзовую фигуру Василия Макаровича, сидящего в задумчивости. Но работа скульптора Вячеслава Клыкова не понравилась матери и жене, и в итоге металлический памятник отвезли в Сростки. На могиле же установили гранитный памятник: куб, символизирующий вечность, который пронзает стела-стрела, напоминающая о внезапно оборвавшейся жизни. На куб небрежно наброшена каменная ткань (пиджак или плащ), в нише – керамический портрет Шукшина. На стеле гравировка: имя и даты жизни. Перед надгробием разбит большой цветник, в котором всегда – цветы и ягоды калины.
Василий Макарович Шукшин родился 25 июля 1929, умер 2 октября 1974 года. Кинорежиссёр, актёр, сценарист, писатель, заслуженный деятель искусств РСФСР. Оставил яркий, значительный след в советском кинематографе и написал не одно художественное произведение (писал по ночам в обычные школьные тетради).
О Шукшине говорили, что если бы он проявил себя только в одной из сфер своей деятельности, то и тогда его вклад в культуру был бы значителен. Но особенно талант Василия Макаровича проявился в жанре короткого рассказа. В его рассказах – ярко представлен деревенский быт, сочетаются обыденные и эксцентрические ситуации, ставятся современные проблемы, слышна самобытная речь героев с законченными характерами…
Как помирал старик
Рассказ
Старик с утра начал маяться. Мучительная слабость навалилась… Слаб он был давно уж, с месяц, но сегодня какая-то особенная слабость – такая тоска под сердцем, так нехорошо, хоть плачь. Не то чтоб страшно сделалось, а удивительно: такой слабости никогда не было. То казалось, что отнялись ноги… Пошевелит пальцами – нет, шевелятся. То начинала терпнуть левая рука, шевелил ею – вроде ничего. Но какая слабость, Господи!..
До полудня он терпел, ждал: может, отпустит, может, оживеет маленько под сердцем – может, покурить захочется или попить. Потом понял: это смерть.
– Мать… А мать! – позвал он старуху свою. – Это… помираю вить я.– Господь с тобой! – воскликнула старуха. – Кого там выдумываешь-то лежишь?
– Сняла бы как-нибудь меня отсудова. Шибко тяжко. – Старик лежал на печке. – Сними, ради Христа.
– Одна-то я рази сниму. Сходить нешто за Егором?
– Сходи. Он дома ли?
– Даве крутился в ограде… Схожу.
Старуха оделась и вышла, впустив в избу белое морозное облако.
«Зимнее дело – хлопотно помирать-то», – подумал старик.
Пришёл Егор, соседский мужик.
– Мороз, язви ево! – сказал он. – Погоди, дядя Степан, маленько обогреюсь, тогда уж полезу к тебе. А то застужу. Тебе чего, хуже стало?
– Совсем плохо, Егор. Помираю.
– Ну, что ты уж сразу так!.. Не паникуй особо-то.
– Паникуй не паникуй – всё. Шибко морозно-то?
– Градусов пятьдесят есть. – Егор закурил. – А снега на полях шиш. Сгребают тракторами, но кого там!
– Может, подвалит ишо.
– Теперь уж навряд ли. Ну, давай слезать будем…
Старуха взбила на кровати подушку, поправила перину. Егор встал на припечек, подсунул руки под старика.
– Держись мне за шею-то… Вот так! Лёгкий-то какой стал!
– Выхворался…
– Прям как ребёнок. У меня Колька тяжельше.
Старика положили на кровать, накрыли тулупом.
– Может, папироску свернуть? – предложил Егор.
– Нет, неохота. Ах ты, Господи, – вздохнул старик, – зимнее дело – помирать-то…
– Да брось ты! – сказал Егор серьёзно. – Ты гони от себя эти мысли. – Он пододвинул табуретку к кровати, сел. – Меня на фронте-то вон как задело! Тоже думал – каюк. А доктор говорит: захочешь жить – будешь жить, не захочешь – не будешь. А я и говорить-то не мог. Лежу и думаю: «Кто же жить не хочет, чудак-человек?» Так что лежи и думай: «Буду жить!»
Старик слабо усмехнулся.
– Дай разок курну, – попросил он.Егор дал.
Старик затянулся и закашлялся. Долго кашлял…
– Прохудился весь… Дым-то, однако, в брюхо прошёл.
Егор хохотнул коротко.
– А где шибко-то болит? – спросила старуха, глядя на старика жалостливо и почему-то недовольно.
– Везде… Весь. Такая слабость, вроде всю кровь выцедили.
Помолчали все трое.
– Ну, пойду я, дядя Степан, – сказал Егор. – Скотинёшку попоить да корма ей задать…
– Иди.
– Вечерком ишо зайду попроведую.
– Заходи.
Егор ушёл.
– Слабость-то, она от чего? Не ешь, вот и слабость, – заметила старуха. – Может, зарубим курку – сварю бульону? Он ить скусный свеженькой-то… А?
Старик подумал.
– Не надо. И поесть не поем, а курку решим.
– Да Бог уж с ей, с куркой! Не жалко ба…
– Не надо, – ещё раз сказал старик. – Лучше дай мне полрюмки вина… Может, хоть маленько кровь-то заиграет.
– Не хуже ба…
– Ничо. Может, она хоть маленько заиграет.
Старуха достала из шкафа четвертинку, аккуратно заткнутую пробкой. В четвертинке было чуть больше половины.
– Гляди, не хуже ба…
– Да когда с водки хуже бывает, ты чо! – Старика досада взяла. – Всю жизнь трясётесь над ей, а не понимаете: водка – это первое лекарство. Сундуки какие-то…
– Хоть счас-то не ерепенься! – тоже с досадой сказала старуха. – «Сундуки»… Одной уж ногой там стоит, а ишо шебаршит кого-то. Не велел доктор волноваться-то.
– Доктор… Они вон и помирать не велят, доктора-то, а люди помирают.
Старуха налила полрюмочки водки, дала старику. Тот хлебнул – и чуть не захлебнулся. Всё обратно вылилось. Он долго лежал без движения. Потом с трудом сказал:
– Нет, видно, пей, пока пьётся.
Старуха смотрела на него горько и жалостливо. Смотрела, смотрела и вдруг всхлипнула:
– Старик… А, не приведи Господи, правда помрёшь, чо же я одна-то делать стану?
Старик долго молчал, строго смотрел в потолок. Ему трудно было говорить. Но ему хотелось поговорить хорошо, обстоятельно.
– Перво-наперво: подай на Мишку на алименты. Скажи: «Отец помирал, велел тебе докормить мать до конца». Скажи. Если он, окаянный, не очухается, подавай на алименты. Стыд стыдом, а дожить тоже надо. Пусть лучше ему будет стыдно. Маньке напиши, штоб парнишку учила. Парнишка смышлёный, весь «Интернационал» назубок знает. Скажи: «Отец велел учить». – Старик устал и долго опять лежал и смотрел в потолок. Выражение его лица было торжественным и строгим.
– А Петьке чего сказать? – спросила старуха, вытирая слезы; она тоже настроилась говорить серьёзно и без слёз.
– Петьке?.. Петьку не трогай – он сам едва концы с концами сводит.
– Может, сварить бульону-то? Егор зарубит…
– Не надо.
– А чего, хуже становится?
– Так же. Дай отдохну маленько. – Старик закрыл глаза и медленно, тихо дышал. Он правда походил на мертвеца: какая-то отрешённость, нездешний какой-то покой были на лице его.
– Степан! – позвала старуха.
– М-м?
– Ты не лежи так…
– Как не лежи, дура? Один помирает, а она – не лежи так. Как мне лежать-то? На карачках?
– Я позову Михеевну – пособорует?
– Пошли вы!.. Шибко он мне много добра исделал… Курку своей Михеевне задарма сунешь… Лучше эту курку-то Егору отдай – он мне могилку выдолбит. А то кто долбить-то станет?
– Найдутся небось…
– «Найдутся». Будешь потом по деревне полоскать – кому охота на таком морозе долбать. Зимнее дело… Что бы летом-то!
– Да ты чо уж, помираешь, что ли! Может, ишо оклемаисся.
– Счас – оклемался. Ноги вон стынут… Ох, Господи, Господи!.. Старик глубоко вздохнул. – Господи… тяжко, прости меня, грешного.
– Степан, ты покрепись маленько. Егор-то говорил: «Не думай всякие думы».
– Много он понимает! Он здоровый как бык. Ему скажи: не помирай – он не помрёт.
– Ну, тада прости меня, старик, если я в чём виноватая…
– Бог простит, – сказал старик часто слышанную фразу. Ему ещё что-то хотелось сказать, что-то очень нужное, но он как-то стал странно смотреть по сторонам, как-то нехорошо забеспокоился…
– Агнюша, – с трудом сказал он, – прости меня… я маленько заполошный был… А хлеб-то – рясный-рясный!.. А поглядико в углу-то кто? Кто там?
– Где, Степан?
– Да вон!.. – Старик приподнялся на локте, каким-то жутким взглядом смотрел в угол избы – в передний. – Вон же она, – сказал он, – вон… Сидит, гундосая.
Егор пришёл вечером…
На кровати лежал старик, заострив кверху белый нос. Старуха тихо плакала у его изголовья…
Егор снял шапку, подумал немного и перекрестился на икону.
– Да, – сказал он, – чуял он её.
